Алла Михайличенко вспоминает свое детство в Бирске

Елка у бабуси

Заканчивается январь. Завершается время новогодних чудес. Но ощущение того, что февраль бывает тоже сказочным, не покидает. В феврале в нашей семье много значимых событий, некоторые из праздничных превратились в грустные: ушло счастливое время. Мне же вспоминается чудесная, сказочная традиция в семье младшего двоюродного брата как продолжение новогодних чудес.

Бабушка моего брата со стороны его отца жила в одном маленьком, купеческом городке через семь кварталов от моей бабушки. Семья эта была высокообразованной: дед--проректор местного вуза, бабуся, так внуки звали бабушку,--математик и вся заслуженная в области образования. Прабабушка Оля  в шестидесятых заведовала кагизом, книжным магазином, расположенном в доме уездной акушерки Ватлашевой 1840 года постройки, и курила трубку. Это была маленькая, щупленькая старушка в платье из черного бархата с воротничком из вологодского кружева, стоптанных башмаках и трубкой в левой руке. Волосы ее всегда разлохмаченные были прихвачены заколкой из пожелтевшего перламутра. Такой она была и дома, и на работе.

Ее рабочий стул всегда стоял в отделе с открытками и календарями. Отдел с советскими печатными изданиями, загнанный в темный угол, был каким-то сиротливым, пыльным с многочисленными одноликими брошюрами. Придраться не к чему, а непочтительное отношение к строю  видится, но бабе Оле все сходило с рук. Оживлялась она в день, когда выдавались тома подписных изданий. Сама  выдавала книги, собственноручно сделав отметки в трех регистрационных журналах. А после подписи получателя долго держала томик в руках, рассказывая что-то из биографии писателя.

Это дни, когда ее курительную трубку можно было увидеть на подоконнике, в другое время она всегда была в ее левой руке. В рабочее время курила она около входа в магазин со стороны двора, сидя на скамейке. Скамейку эту она велела притащить мальчишкам из соседнего сквера, одарив их тридцатью копейками на мороженное да двумя просроченными календарями.

Зимой, закрыв старинную дверь магазина на амбарный замок и толстую металлическую перекладину, проверив, закрыты ли ставни, шла домой пешком. Фонари в городе горели от случая к случаю, темнело рано. Даже в темноте зимой все здоровались с ней, узнавая ее. Ее походка была широкой при маленьком росте. Длинное габардиновое пальто волочилось по снегу. Иногда она наступала на его подол валенками и громко чертыхалась. На голове была мутоновая выцветшая кубанка, а поверх шаль-паутинка, которая давно свалялась и по фактуре напоминала протертый вязаный носок. Руки она непременно складывала в каракулевую муфту, одногодку с ней самой. В пургу ее сутулую спину украшал сугроб. Маленькая потертая бархатная сумочка с коричневым галуном на замке всегда находилась при ней. Из сумки дурно пахло табаком, смешанным с «Красной Москвой». По пути заходила в бывший дом купца Коновалова, где и по сей день находится городская аптека. В аптеке брала пачку кодеиновых таблеток, без которых не мыслила себя. Кашель и шаркающая походка--колоритные черты личности.

Жили они чуть поодаль от центра, занимая второй этаж купеческого особняка с высокой лестницей в парадном и черным выходом во двор.

Зять бабушки Оли положения хоть и достиг, но знать родом не вышел, а потому вниманием она его не баловала. В редкие минуты обращалась к нему словом «батюшка», ну а интонация описанию не поддается.

Вечерами или в дни недомогания читала она лежа в постели. Кровать ее стояла в проходной комнате возле книжных стеллажей, и если вдруг зять включал верхний свет в ее комнате, она, глядя через круглые очки, спрашивала: «Который час, батюшка?» В переводе на истинный смысл это означало: «Поди вон». Дверь тут же тихо закрывалась, и он уходил восвояси.

Дочь ее, бабуся, была личностью не менее колоритной и до мозга костей учительницей. Да и то правда, ведь за много десятилетий в маленьком городке почти все были ее выучениками.

Вот именно в этом доме 9 февраля в день рождения моего маленького брата и устраивали новогоднее благотворительное представление. Из года в год долгое время в двухэтажном деревянном доме на улице Крупской ниже Чеверева 9 февраля проводилась елка с баянистом, гостинцами и подарками. Деда Мороза не было.

Мероприятие было широким, но закрытым и только по приглашению. Приглашения окружной детворе разносились двадцать пятого декабря, задолго до самого мероприятия. Пригласительные писала баба Оля на новогодних открытках со зверюшками. Адрес не указывался, только имя адресата. Приглашения разносили два соседских мальчика. А за неделю до елки две девочки обходили приглашенных и уточняли, будут ли они присутствовать. Хранится такая открытка и у меня.

9 февраля мы же с сестрой и братом просыпались рано, поздравляли брата с днем рождения. В большой бабушкиной семье принято поздравлять с утра пораньше. Февральская елка начиналась в 11 часов и опаздывать было нельзя. На февральскую елку нас водила тетя Лида, которая приходилась снохой бабусе. По заснеженному городу мы плелись минут тридцать: снега в феврале всегда много, и если штаны не натянул на валенки, то он набьется в них. А еще надо как то умудриться не помять костюм снежинки или то, что от нее осталось после многочисленных елок.

В доме было хорошо протоплено, и пол был теплым, а значит, я могу пофорсить в белых чешках. Детворы набиралось человек пятнадцать. Для всех заготавливали подарки: конфеты, мандарины, книжки-раскладушки. Всегда было весело и организованно. Конкурс стихов проводила баба Оля. Ей очень нравились стихи классиков про зиму, поэтому к февральской елке дети специально учили их.

Центровой была баба Оля, все крутилось вокруг нее. Она была сама собой не веселая и не грустная, не добрая и не злая. Не заигрывала с детьми, но была в центре в своем черном бархатном платье с вологодским воротничком только без трубки в этот день. Я очень завидовала, что в этом доме есть такая прабабушка.

Заканчивалась февральская елка чаепитием за красиво накрытым столом с красивой посудой. Всегда был большой заказной торт с яркими розами из масла среди зимы. А главное угощение готовила бабуся--это кондитерская колбаска, которую любили все дети.  После чаепития ребята еще долго кучковались в парадном на сундуке, выменивая кусочек кондитерской колбаски в фольге на что-то другое из кулька. Кусочек колбаски, который обязательно бабуся вкладывала в каждый кулек в фольге от шоколадки, оценивался в две книжки-раскладушки. Бабушка Оля, проходя мимо, говорила: «Вот прохвосты, книги на сладости меняют» и смеялась, кашляя или кашляла, смеясь. 

Сразу после елки она уходила отдыхать, потому как завтра ей надо было на работу в книжную лавку. Ей шел восемьдесят седьмой год. С той поры в феврале, не всегда девятого числа, я делаю кондитерскую колбаску обязательно. А впереди февраль, то ли еще вспомнится...

Фото из архива автора

На февральской елке у бабуси.